© А. В. ДАНОВСКИЙ, доктор филологических наук

Книга "Фрегат "Паллада"" явилась результатом участия И. А. Гончарова в длительном морском плавании на военном паруснике "Паллада" в 1852 - 1854 гг. Писатель выполнял обязанности секретаря экспедиции, а также учителя русской словесности и истории для гардемаринов.

Путешествие продолжалось более двух лет. Составленный Гончаровым обширный официальный отчет поступил в морское ведомство, а русская литература обогатилась "очерками путешествия в двух томах", названными по имени флагманского корабля (об истории создания и публикации этого произведения см. статью Т. И. Орнатовской к академическому изданию "Фрегата "Паллада"". Л., 1986. С. 763 - 787).

Гончаров основательно готовился к экспедиции и к написанию книги на ее основе. Он изучал отчеты и сочинения российских и иноземных мореплавателей, которых упоминает во "Фрегате "Паллада"". Особое значение для него имели две книги, занявшие ключевое место в его походной библиотеке: "Письма русского путешественника" Н. М. Карамзина и "Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года" А. С. Пушкина. "Письма..." предлагали открытое выражение своих чувств по поводу увиденного, "Путешествие..." направляло на объек-

стр. 10

тивированное изображение действительности при сдерживании авторского "самовыражения".

В Пушкине Гончарова всегда привлекали постоянное тяготение к "поэзии действительности" и поиск гармонизирующего начала жизни. В этом автор "Фрегата "Паллада"" был верным последователем своего кумира. В декабре 1853 г. он пишет из Шанхая своим петербургским друзьям - супругам Языковым: "... Павлу Васильевичу (Анненкову. - А. Д .) кланяйтесь: так он издает Пушкина! Как я рад, я, жаркий и неизменный поклонник Александра Сергеевича. Он с детства был моим идеалом. И - только один он" (здесь и далее цит. по: Гончаров И. А. "Фрегат "Паллада"". Л., 1986. С. 687). Реминисценции, ссылки, цитаты из Пушкина во "Фрегате "Паллада"" убеждают в этом.

Применительно к "Фрегату "Паллада"", выражаясь словами М. М. Бахтина, "мы вполне можем говорить о чистом авторе, в отличие от автора частично изображенного, показанного, входящего в произведение как часть его", т. е. условного (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 288. Курсив Бахтина. - А. Д.). Гончаров здесь не просто повествователь, рассказчик, он является конструктивным центром произведения, создает его "индивидуальную словесно-речевую структуру", выступает "идейно- стилистическим средоточием, фокусом целого" (Виноградов В. В. О теории художественной речи. М" 1971. С. 118).

В первой главе первого тома эпопеи - "От Кронштадта до мыса Лизарда" Гончаров в форме письма друзьям объясняет свою творческую установку: "Голых фактов я сообщать не желал бы: ключ к ним не всегда подберешь, и потому поневоле придется освещать их светом воображения, иногда, может быть, фальшивым и идти путем догадок там, где темно... для многих из них нужен запас свежести взгляда и большей впечатлительности..."

Рассмотрим пушкинские поэтизмы в изображении морской стихии. Тема "море и моряки" с самого начала определяет завязку и развитие действия, подразделяемого в очерках на "морское" и "сухопутное" со своими кульминациями и развязками, которые синтезируются в эпилоге.

Полемическая окраска обозначена уже в главе "Атлантический океан и остров Мадера". "Мне хотелось познакомиться с океаном, - начинает ее автор. - Я уже от поэтов знал, что он "безбрежен, мрачен, угрюм, беспределен, неизмерим и неукротим", а учитель географии сказал некогда, что он просто - Атлантический. Теперь я жадно вглядывался в его физиономию, как вглядываются в человека, которого знали по портрету. Мне хотелось поверить портрет с подлинными чертами лежавшего передо мной великана, во власть которого я отдавался на долгое время. "Какой же он в самом деле? - думал я, поглядывая кругом. - Что таится в этом неизмеренном омуте? Чем океан угостит пловцов?..."".

стр. 11

Гончаров прибегает к соединению пушкинских и собственных эпитетов, словно выведенных из образов стихотворения "К морю" (1824). У Пушкина образ моря соединен с образом Байрона: "Как ты, могущ, глубок и мрачен, Как ты, ничем неукротим". У Гончарова эти и другие определения перенесены непосредственно на океан как объект сопоставления поэтического и реального образов. Из собственно пушкинских эпитетов здесь взяты лишь "мрачен" и "неукротим"; остальные (безбрежен, угрюм, беспределен, неизмерим) - определения Гончарова. Актуализируется резкое расхождение образа моря как зеркала души автора и непосредственных впечатлений от стихии как явления действительности; так преодолевается поэтическая субъективность: противопоставляется книжно-поэтический образ стихии и реальное ее восприятие.

Гончаров включает в свои размышления и В. А. Жуковского: "... Я не постиг... поэзии моря, может быть, впрочем, и оттого, что я еще не видал ни "безмолвного", ни "лазурного" моря и, кроме холода, бури и сырости, ничего не знаю". "Море" В. А. Жуковского (1822) начинается обращением: "Безмолвное море, лазурное море...", оно восхитило Пушкина, создавшего свой образ романтического моря, в котором идеальное "небо", по словам В. Г. Белинского, проникнуто землей: "... В поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля" (см. также Дановский А. В. Изображение моря в русской романтической поэзии // Русская речь. 1982. N 5).

Гончаров удивляется спокойному виду водной стихии: океан "был покоен: по нем едва шевелились легкими рядами волны, как будто ряды тихих мыслей, пробегающих по лицу; страсти и порывы молчали. Попутный ветер и умеренное волнение так ласково манили дальше, а там... "Где же он неукротим?" - спрашивает писатель - ведь "на старческом лице ни одной морщинки!" "Необозрим он, правда..." - приводит он свое определение, передающее его восприятие пространства. "Могуч, мрачен - гм! посмотрим, посмотрим"..." - скептически замечает Гончаров и, вместо необозримого моря, вдруг видит "физиономию" своего вестового Фаддеева, приглашающего его высокородие на обед: "... Я давно зову тебя, да не слышишь". Слова матроса обращены к бытовой стороне жизни и усиливают иронию по отношению к романтическому восприятию океана. "Я тем охотнее принял это приглашение, что наверху было холодно", - включается очеркист в ситуацию, отвлекаясь от своих размышлений. "Внизу, за обедом, потом за чашкой кофе и сигарой, а там за книгой и забыли про океан... да не то что про океан, а забыли и о фрегате" (курсив наш. - А. Д.).

"...Я выбрался из каюты, в которой просидел полтора суток, неблагосклонно взглянул на океан и, пробираясь в общую каюту, мысленно поверял эпитеты, данные ему Байроном, Пушкиным, Бенедиктовым и другими - "угрюмый, мрачный, могучий", и Фаддеевым -

стр. 12

"сердитый". "Соленый, скучный, безобразный и однообразный! - прибавил я к этому списку, сходя по трапу вниз, - заладил одно - и конца нет!"" - таков вывод Гончарова.

Однако акцентированные им "прозаизмы" не снимают эмоциональности авторской речи. "Что за безобразие или, пожалуй, что за красота! "Буря - прекрасно! поэзия!" - скажете вы в ребяческом восторге. "Какая буря - свежий ветер!" - говорят вам. Может быть, оно и поэзия, если смотреть с берега...", - скептически резюмирует писатель.

"Следующие дни тянулись так же однообразно, волнисто, бурно, холодно. Небо и море серые. А ведь это уж испанское небо!" Где же романтика? Даже мысли об Испании ("Севилья, caballeros с гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы") оказываются унылыми в долгом, однообразном плавании. Пушкинские испанские образы тоже подвергаются иронии.

Приближаясь к экзотической Мадере, автор снова обращается к Пушкину: "Далеко, кажется, уехал я, но чую еще север смущенной душой; до меня еще доносится дыхание его зимы, вижу его колорит на воде и небе. Я как будто близко. Я не вижу ни голубого неба, ни синего моря. Шум, холод и соленые брызги - вот пока моя сфера" (курсив Гончарова. - А . Д .). Воспоминание о пушкинском торжественно-величавом гекзаметре, представленном в вольной перефразировке с заменой слов во втором стихе "На перевод Илиады" (1830) - "Старца великого тень чую смущенной душой", помогает ему выразить свою тоску по оставленной родине.

Запись о пересечении Северного тропика очеркист иронически обыгрывает: "А я ночью озяб", потому что "лежал легко одетый под самым люком, и "ночной зефир струил эфир" прямо на меня". Вспомним рефрен ямбов Пушкина: "Ночной зефир Струит эфир. Шумит, Бежит Гвадалквивир". Испанская тема была продолжена поэтом в болдинском стихотворении 1830 года "Я здесь, Инезилья ..."

Стилистика реалистического очеркового художественного повествования Гончарова вбирает в себя и поэзию и прозу жизни, с ее драматическими и комическими моментами: "Для меня путешествие имеет еще пока не столько прелесть новизны, сколько прелесть воспоминаний. Проходя практически каждый географический урок, я переживаю угасшее, некогда страстное впечатление, какое рождалось с мыслью о далеких странах и морях, как будто переживаю детство и юность".

Показателен вывод из главы "Плавание в атлантических тропиках": ""Ну, что море, что небо? какие краски там? - слышу я ваши вопросы. - Как всходит и заходит заря? Все прекрасно - не правда ли?" -Хорошо, только ничего особенного: так же, как и у нас в хороший летний день ... Когда глаза, привыкшие к стройности улиц и зданий,

стр. 13

на минуту, случайно, падали на первый болотный луг, на крутой обрыв берега, всматривались в чащу соснового леса с песчаной почвой: как полюбишь каждую кочку, песчаный косогор и поросшую мелким кустарником рытвину!".

Все впечатления находят "почетное место" в его воображении, все поступает "в капитал тех материалов, из которых слагается нежная, высокая, артистическая сторона жизни": "Раз запечатлевшись в душе, эти бледные, но полные своей задумчивой жизни образы остаются там до сей минуты; нужды нет, что рядом с ними теснятся теперь в душу такие праздничные и поразительные явления".

Гончаров призывает собратьев по искусству не ходить под тропики "за поэзией", ища ее в "редких особенностях природы", а рисовать небо, например, "с торцовой мостовой Невского проспекта, когда солнце, излив огонь и блеск на крыши домов, протечет через Аничков и Полицейский мосты... Сознайтесь, что и Мурино, и острова хороши тогда, хорош и Финский залив, как зеркало в богатой раме: и там блестят, играя, жемчуг, изумруды..."

Тема южного моря переводится писателем в проблему художественного изображения природы вообще и скромной родной природы в частности. Очеркист прибегает здесь к пушкинскому поэтизму из "Путешествия Онегина", выражая свою солидарность с творческой эволюцией Пушкина от романтизма к "поэзии действительности", отражая переход поэта от экзотики ("В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал...") к естественному образу скромной родной природы:

Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых...
Гончаров принимает и развивает стремление зрелого Пушкина к воспеванию родной природы, к поиску гармонического сияния с ней: "Мой идеал теперь - хозяйка, Мои желания - покой, Да щей горшок, да сам большой" (курсив Пушкина - А. Д.).

Глава "Острова Бонин-Сима" начинается дневниковой записью с воспоминанием деталей пейзажа из пушкинского "Зимнего вечера": "Неспокойно и дома "под надежной крышей" слушать бурю, которая вдруг "завоет, как зверь, пронзительно и зловеще в трубу, потрясая вьюшками"".

стр. 14

К пушкинскому образу обращается Гончаров и в главе "Обратный путь через Сибирь" второго тома эпопеи: "Все жители Аяна столпились около нас: все благословляли в путь. ...Пошли пешком проводить нас с версту. На одном повороте за скалу Ч. сказал: "Поглядите на море: вы больше его не увидите". Я быстро оглянулся, с благодарностью, с любовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверкало на солнце серебристой чешуей. Еще минута - и скала загородила его. "Прощай, свободная стихия! в последний раз.. ."" (Курсив Гончарова. - А. Д.). Поэтизм здесь лишен какого-либо полемического, иронического задора: он заряжен лирической ностальгией.

Далее пушкинские поэтизмы соотносятся не с экзотической водной стихией, а с родной природой. Так, в главе "До Иркутска" отмечена пространственно- временная необъятность Сибири: "Это не поездка, не путешествие, это особая жизнь: так длинен этот путь... Еще однообразнее всего ... лежит глубокая ночь две трети суток над этими пустынями". Однако "звезды в этом прозрачном небе блещут так же ярко, лучисто, как под другими, не столь суровыми небесами". Свободное включение в описание реминисценции из второй песни "Полтавы" Пушкина ("Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут") вносит особую задушевность: небеса Сибири совсем не хуже увиденных в период плавания "не столь суровых небес"!

Цитаты из "Полтавы" придают неожиданную выразительность и другим местам эпопеи. Так, описывая в первой главе первого тома поездку в общественном транспорте Лондона ("Едешь в вагоне, народу битком набито, а тишина, как будто "в гробе тьмы людей", по выражению Пушкина"), а также (в первой главе второго тома) прибытие в Нагасаки русской экспедиции ("Мы все ближе и ближе подходили к городу: везде, на высотах и по берегу, на лодках, тьмы людей"), Гончаров образом "тьмы людей" в первом случае подчеркивает удивление русского человека дисциплинированностью англичан, а во втором - как бы подтверждает мнение о перенаселенности Японии.

Истоки этого образа взяты из эпизода неправедной казни Кочубея и Искры: "На плаху, Крестясь, ложится Кочубей. Как будто в гробе, тьмы людей Молчат. Топор блеснул с размаху, И отскочила голова. Все поле охнуло" (курсив наш. - Л. Д. ). Конечно, у Гончарова этот образ наполнен другим смыслом.

Так писатель-очеркист, стремясь точно отразить наблюдаемую действительность, в то же время воспроизводит ее художественно, обращаясь к емким поэтическим образам.

Со "странным чувством" смотрит он на японские берега, наблюдая "отсутствие движения" на них, как будто погруженных в сон: "Нет людской суеты, мало признаков жизни... Куда спрятались жители? зачем не шевелятся они толпой на этих берегах? Отчего не видно работы, возни, нет шума, гама, криков, песен, словом, кипения жизни, или

стр. 15

"мышьей беготни", по выражению поэта? Зачем по этим широким водам не снуют взад и вперед пароходы, а тащится какая-то неуклюжая большая лодка, завешенная синими, белыми, красными тканями? Откуда слышен однообразный звук бум-бум-бум японского барабана: это, скажут вам, Физенский или Сатсумский князья объезжают свои владения". Фразеологизм взят из "Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы" (октябрь 1830, Болдино): "Всюду мрак и сон докучный. Ход часов лишь однозвучный... Парки бабье лепетанье, Спящей ночи трепетанье, Жизни мышья беготня... Что тревожишь ты меня?" (Курсив наш. - А. Д.).

Заметим, что экспедицией Е. В. Путятина был подписан договор, ожививший русско-японские торговые отношения, несмотря на все уловки со стороны чиновников Страны Восходящего Солнца.

Как образные поговорки употреблены фразеологизмы: "Еще одно, последнее сказание о Сингапуре..." (вспомним начало монолога Пимена из трагедии Пушкина "Борис Годунов"); в эпилоге "Через двадцать лет" снова цитата из Пушкина: "иных уж нет, а те далече!" (VIII глава романа "Евгений Онегин", строфа LI; курсив Гончарова. - А. Д.).

Вникая в употребление Гончаровым пушкинских поэтизмов в очерковой эпопее, невольно убеждаешься в справедливости мысли о том, что "в поэтической цитате часто предлагается не только контекст, но и более широкая сфера образов и идей из творчества цитируемого писателя" (Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 598). С помощью Пушкина Гончаров в своих очерках расширяет границы прозаического словоупотребления и окрашивает поэтическим ореолом изображаемые им явления.

стр. 16