ВСЕВЕДЕНЬЕ ПРОРОКА: К 190-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА

ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 14 февраля 2008
ИСТОЧНИК: http://portalus.ru (c)


© Н. Н. СКАТОВ

найти другие работы автора

"Мне вспоминается, - писал в свое время поэт Владислав Ходасевич, - маленькое пророчество. Года два тому назад (т. е. году в 1912. - Н. С.) одна женщина, любящая поэзию Лермонтова (...) говорила: "Вот попомните мое слово, даже юбилея его не справят как следует: что-нибудь помешает... уж как-нибудь да случится, что юбилея Лермонтова не будет".

Так почти и случилось. Столетний юбилей совпал с ужасами войны".

Первой мировой.

Но "маленькое пророчество" переросло уже в прорицание еще более мрачное, когда очередной "юбилей" - год смерти нашего поэта - снова совпал с ужасами войны - 1941 год.

Поневоле думаешь о пророческих знаках, которыми отмечена вся судьба Лермонтова.

Сам Лермонтов в провидческом характере своей поэзии был убежден:

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка...
И если один наш поэт-пророк Пушкин, в свои двадцать лет, еще даже никак не ставя себя в позицию пророка, все-таки уже прямо предсказал "рабство, падшее по манию царя", то другой - Лермонтов - в свои шестнадцать далеко его перекрыл:

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел...
Говорят, глаза - зеркало души. Как раз в связи с Лермонтовым князь А. В. Мещерский отметил, что глаза и их выражение изобличают гениальные способности человека. Тем любопытнее сравнить глаза и их выражение двух наших поэтических пророков.

По всем многочисленным подтверждениям, что мужским, что женским, самое замечательное во внешнем облике Пушкина были чистые ясные голубые глаза. И никаких иных свидетельств мы, кажется, не знаем. И взгляд Лермонтова: глаза - угли, взгляд - пронзительно впивающийся в человека, взгляд - пронизывающий и тяжелый, ядовитый, презрительный и вме-

стр. 3


--------------------------------------------------------------------------------

сте с тем сожалеющий. Умница Юрий Самарин чуть ли не с испугом отметил: "Прежде чем вы подошли к нему, он вас уже понял".

Но понял прежде всего себя. Самых глубоких наших философов поражала сила проникновения в свою судьбу и в свою участь буквально пророческая, как она отозвалась в одном из многих "Снов" (1841):

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
И ему уже в "мертвом сне" в свою очередь снится:

И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.
И наконец, еще один, уже третий сон:

Но в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.
Вот такой трехслойный сон. "Лермонтов, - комментирует Владимир Соловьев, - видел не только сон своего сна, но и тот сон, который снился сну его сна, - сновидение в кубе". Осторожно воздержимся от оценки заключений знаменитого философа, что такое могло быть "созданием только потомка великого чародея и прорицателя, исчезнувшего в царстве фей". Но, "во всяком случае, остается факт, что Лермонтов не только предчувствовал свою роковую смерть, но прямо видел ее заранее. А та удивительная фантасмагория, которою увековечено это видение в стихотворении "Сон", не имеет ничего подобного во всемирной поэзии (...). Одного этого стихотворения, конечно, достаточно, чтобы признать за Лермонтовым врожденный, через голову многих поколений переданный ему гений".

Уже в советское время в своих записных книжках Илья Ильф однажды поёрничал: "Он за советскую власть, а жалуется он просто потому, что ему вообще не нравится Солнечная система".

О Лермонтове можно было бы сказать, что ему действительно не нравилась Солнечная система, впрочем, как и вся учрежденная Вседержителем вселенная, как и весь Божий миропорядок. Подобно библейскому Иову, он вступил в прямую полемику с Вседержителем. Кстати, никогда не усомнившись в абсолютности самого бытия Бога и в этом смысле избежав какого бы то ни было атеизма, но и исчерпав, казалось бы, всю доступную человеческому разуму и чувству аргументацию.

То есть, подобно Иову, испытав всю искусительность и тягость сомнений. В этой связи можно вспомнить, что сказал Господь Елифазу Феманитянину: "Горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих (т. е. вроде бы доказывавших

стр. 4


--------------------------------------------------------------------------------

правоту любых деяний Бога. - Н. С.) за то, что Вы говорили о Мне не так верно, как раб мой Иов. Итак, возьмите семь тельцов и овнов и пойдите к рабу Моему Иову и принесите за себя жертву, и раб Мой Иов помолится за вас".

А Лермонтов мог молиться как никто и - что характерно - от начала до конца. Недаром в своих письмах с Афона, говоря о православных христианских мотивах у наших светских поэтов, Константин Леонтьев отметил: "У Кольцова, у Пушкина их много, но у Лермонтова больше всех". Ничуть не преувеличивая, можно было бы сказать - и сильнее всех. Ибо Лермонтов обеспечил право на такого накала молитву-откровение, выстрадав ее, и обратился к Вседержителю подобно тому, как обратился к нему Иов: "Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что я буду спрашивать у Тебя, объясни мне. Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя". Видимо, прямо под влиянием библейского текста и появилось лермонтовское:

Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, -
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога...
Но в то же время для него непременна и неизменна эта ось: земля - небо.

О Лермонтове часто пишут как о поэте сверхчеловечества. Во всяком случае, если и человечества, то - очень часто - человечества библейского. Отсюда еще из детства вынесенный и пожизненно оставшийся образ Кавказа как не только края гор, буйной природы, бурных страстей и экзотического быта (такой Кавказ стал достоянием прежде всего лермонтовской живописи и его рисунков), но вместе с тем, уже в лермонтовских поэмах, места, где разыгрываются действа почти или прямо мистериальные: "Демон", даже "Мцыри". А вот перевод такого лермонтовского Кавказа и его героев на язык русской живописи состоится уже только у Врубеля и в не очень близком будущем. Такой Кавказ часто выступает в лермонтовской поэзии и в роли некоего прабытия, праземли, праприроды, соревнуясь и даже уравниваясь в этом качестве с тоже устойчивыми мотивами, навеянными далекой библейской землей: "Три пальмы", "Ветка Палестины", даже "На Севере диком"... Смысловой центр того же Восточного сказания "Три пальмы" лежит совсем не в хищническом вторжении человека в мир природы, как было принято писать в наших школьных объяснениях, а в "роптаньи на Бога". Именно масштаб и характер разнообразных отношений с небом измеряют и оценивают для Лермонтова всю земную юдоль.

Как угодно напряженно и остро переживаемое общественное, политическое, житейское неустройство есть для него уже нечто производное и вторичное. Но в то же время именно в меру таких масштабов определялись и претензии к власти, к обществу, к человеку.

Кажется, что еще нигде, никто и никогда не приступал в таком возрасте с таким упорством и с такими вопросами, которые обрушил на себя юный гений, и вправду "до времени созрелый": ничего подобного, например, пушкинскому развитию: последовательному, постепенному, поэтапному и в этом смысле тоже гармоничному.

Гений Пушкина действительно "во время созрел". Гений Лермонтова действительно оказался "до времени созрелым", "стариком без седин".

"Надо удивляться, - писал В. Белинский В. Боткину вскоре после смерти поэта, - детским произведениям Лермонтова - его драме, "Боярину Орше" и т. п. (не говорю уже о "Демоне"), это не "Руслан и Людмила", тут нет ни легкокрылого похмелья, ни сладкого безделья, ни лени золотой, ни вина, ни шалостей амура, нет, - это сатанинская улыбка, искривляю-

стр. 5


--------------------------------------------------------------------------------

щая младенческие еще уста, это "с небом гордая вражда", это - презрение рока и предчувствие его неизбежности. Все это детски, но страшно сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух".

Вся основная "тематика" лермонтовских "дум" определилась сразу: избранничество и, следовательно, обреченность на одиночество, да и вообще ощущение обреченности, метафизика добра и зла, жажда могучего действия и опять-таки обреченность на бездействие, во всяком случае, на действие не в меру притязаний, "с небом гордая вражда" и желание и способность найти успокоение и отраду только в молитве. Все это в сотнях стихотворений, чуть ли не в десятках поэм, во многих драмах, да еще и в прозе.

Но такая созрелость пришла именно "до времени", раньше времени, прежде времени. А раз так, то до "времени" на публичный суд ничего и не выносится, ничего в печати не появляется, даже попыток что-то опубликовать не делается. Здесь Лермонтов явил, может быть, единственный пример столь многолетнего творческого молчания, вернее, столь уединенного и отъединенного творчества.

Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я - или Бог - или никто!
Он резко отделил быт, где мог повесничать, школьничать, предаваться разгулу, где создавались мадригалы, эпиграммы, довольно многочисленные стихи, любовные и гусарские (все это, конечно, не для печати, хотя и не без огласки), впадать, как в действительно страшные два года юнкерства с их юнкерскими поэмами, в цинизм, где был со всеми, и такие сферы, где "никто меня не понимает, я один".

Отсюда жажда понимания, поиск души родной.

Я молод, но кипят на сердце звуки,
И Байрона достигнуть я б хотел;
У нас одна душа, одни и те же муки, -
О, если б одинаков был удел...
Но и здесь - что характерно - достигнуть совсем, или, вернее, не только в поэзии, а прежде всего в жизни, в этом все дело. Скажем, в поэтическом смысле юный Лермонтов отчетливо пытается достигнуть и Пушкина, и Шиллера, и Де Виньи, но в смысле человеческой жизни - только Байрона. Лермонтов, впрочем, почти сразу схватил себя за руку.

Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник.
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум немного совершит,
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Что же означало это - русская душа? В свое время по воспоминаниям современника, великий князь Михаил Павлович сказал довольно остроумно о лермонтовской поэме "Демон": "Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло". И он же уже просто умно отметил: "Я

стр. 6


--------------------------------------------------------------------------------

только никак не пойму, кто же кого создал: Лермонтов - духа зла или дух зла - Лермонтова". Умно - потому что здесь оказалась схвачена суть дела: слиянность духа Демона и души Лермонтова. Поэт от самых юных лет (1829) до уже вполне зрелых (1841) работал над своим "Демоном", и в этом смысле и впрямь трудно сказать, кто кого создал.

Отсюда пронзительный лиризм не только многих лермонтовских стихов, но и его поэм. Да и большей части всего его творчества. Скажем, Демон Лермонтова - это не объективированный Мефистофель Гете. Здесь бесстрашная русская душа, ни перед чем не остановившаяся в уяснении природы зла, ничего не испугавшаяся, способная полюбить само зло, познавшая его прелестность, поддавшаяся его искусительности, смело объявившая о собственной к злу причастности, о своей в зло вовлеченности. Кажется, из наших великих нечто подобное позволил себе только Тютчев:

Люблю сей божий мир. Люблю сие незримо
Во всем разлитое таинственное зло.
"Люблю зло", - сказал Тютчев. "Я счастлив, тайный яд течет в моей груди", - признался Лермонтов. Душа поэта не на чужом, а на собственном опыте исследовала зло, на самой себе ставила опаснейшие эксперименты. И в этом смысле приносила себя в жертву. Страдающий Демон и стал русским словом на фоне итальянских Вельзевулов, английских Люциферов, немецких Мефистофелей.

Это было и обращение к коренным началам страдальческой русской жизни и предсказало многие основы творчества русских писателей. Но не в виде умозрительной диалектики. "Мужественная, печальная мысль всегда лежит на его челе, она сквозит во всех его стихах. Это не отвлеченная мысль, стремящаяся украшать себя цветами поэзии; нет, раздумье Лермонтова - его поэзия, его мучение, его сила (...) Не хотели знать, сколько боролся этот человек, сколько выстрадал, прежде чем отважился выразить свои мысли", - сказал о Лермонтове Герцен.

Отважился в связи с "общественной катастрофой", как назвала смерть Пушкина царская дочь Ольга. Вскоре Лермонтов написал стихотворение "Поэт".

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда на голос мщенья
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?
Но уже в стихах "Смерть поэта", хотя и содержался призыв-эпиграф "Отмщенья, государь, отмщенья!.. Будь справедлив и накажи убийцу", свой клинок был вырван, и голос мщенья раздался, и жажда мщенья оказалась удовлетворена. Иногда в мемуарной литературе пишут, что царь узнал о стихотворении "Смерть поэта" еще до того, как была написана заключительная его часть, и отнесся к нему не без сочувствия. Взывание же Лермонтова в этой заключительной части к Божьему суду выглядело как прямо направленное против государева суда: "Но есть, есть Божий суд, наперсники разврата". А слова "И вы не смоете всей вашей черной кровью" могли быть приняты за "призыв к революции", что и сообщили царю приславшие полный текст доброхоты. Государево отмщение и наказание все-таки последовало, но вопреки эпиграфу - пожеланию поэта наказать убийцу, оно обрушилось на самого поэта, который был арестован и в первый (но не в последний) раз сослан.

стр. 7


--------------------------------------------------------------------------------

И первое не напечатанное, но публичное стихотворение "Смерть поэта" и первое напечатанное "Бородино" (поэма "Хаджи-Абрек" не в счет, ибо от ее публикации без имени и без разрешения автор пришел в ярость) показали, что ни о какой созрелости "до времени" уже и речи быть не могло. Ныне все свершилось "ко времени", в самый раз, в самую пору. В "Бородино" сам Лев Толстой видел зерно "Войны и мира": вот какие зерна пророчески бросал в русскую литературную почву Лермонтов.

Понятно наше желание осваивать весь корпус лермонтовских стихов, но надо видеть и то, какие непреодолимые барьеры сам он поставил, часто пройдя, казалось бы, теми же самыми путями и обратясь, по-видимому, к тем же образам. В пору зрелости с теми же мотивами одиночества, гонимости, бегства от людей он впервые вышел к людям и рассказал о своих думах им, а не только себе или Богу.

Мы привычно говорим, что Лермонтов - наследник Пушкина, редко уточняя, где и как. Между тем, совершив стремительный марш-бросок, он в своих планах прямо вышел на позиции позднего Пушкина самым буквальным образом: желание отставки, учреждение своего журнала, создание исторической картины русской жизни.

Но, пройдя в пору обретаемой зрелости теми же путями, он выходил и на новые. Только на первый взгляд могут показаться неожиданными слова Гоголя, что в Лермонтове готовился будущий великий живописец русского быта. Сам великий живописец и знаток такого быта, Гоголь точно ощутил здесь ближайшего соратника именно в Лермонтове. Ведь что являл этот гоголевский быт прежде всего? Царство пошлости. Пошлость пошлого человека - его главная героиня.

Уходила героическая и постгероическая эпоха 1812 года и прямо с нею связанного 1825 года, уходили люди того времени ("Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя...") и прямо из него вышедшие: опять же можно вспомнить лермонтовские стихи, обращенные к поэту-декабристу Александру Одоевскому.

Дело не только в политической реакции и не только русской общественной жизни. Европейская жизнь тоже пережила свою героическую эпоху, столь наглядно воплощенную в великом императоре Франции, и предстала ныне в самом жалком виде.

Не так ли ты, о европейский мир,
Когда-то пламенных мечтателей кумир,
К могиле клонишься бесславной головою,
Измученный в борьбе сомнений и страстей,
Без веры, без надежд - игралище детей,
Осмеянный ликующей толпою!
А русский большой свет все более терял - и так не слишком густой - дух аристократизма: "Нигде ведь нет столько пошлого и смешного, как там", - делится Лермонтов своим мнением на этот счет в письме М. А. Лопухиной.

Недаром пишут, что в лермонтовских сарказмах слышалась скорбь души, возмущенной пошлостью современной великосветской жизни и страхом влияния этой пошлости на прочие слои общества, что пошлость, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, что пренебрежение к пошлости Лермонтов, по словам Н. М. Сатина, доводил до абсурда. Дело даже не в пренебрежении, а в ненависти, действительно могущей показаться по степени накала почти абсурдной.

стр. 8


--------------------------------------------------------------------------------

Это, кстати сказать, бросает вполне ясный свет и на неслучайность последней дуэли Лермонтова. И. И. Панаев вспоминает: "Странно, - говорил один из его товарищей, - в сущности, он, если хотите, был добрый малый: покутить, повеселиться - во всем этом не отставал от товарищей; но у него не было ни малейшего добродушия, и ему непременно нужна была жертва, - без этого он не мог быть покоен, - и, выбрав ее, он уже беспощадно преследовал ее. Он непременно должен был кончить трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его".

Последний лермонтовский поединок часто рассматривается чуть ли не как результат стычки повздоривших по ничтожному поводу задорных молодых людей.

Нет, русское общество, так сказать, исторически нашло в мартыновском типе орудие расправы со своим поэтом. Это в случае с Дантесом можно было утешаться тем, что поэта убил хотя бы не русский. "На Пушкина целила, по крайней мере, французская рука, а русской руке было грешно целить в Лермонтова" (П. Вяземский). "Не стало Лермонтова! Сегодня (26 июля) получено известие, что он был убит 15 июля в Пятигорске на водах; он убит, убит не на войне, не рукою черкесца или чеченца, увы, Лермонтов был убит на дуэли - русским" (А. Булгаков).

"Теперь другой вопрос, как поступить с убийцей нашей славы, нашей народной гордости, нашего Лермонтова.,., тем более, что он русский... нет, он не русский после этого, он не достоин этого священного имени" (А. П. Смольянинов). Увы, именно "на русское имя", по словам В. А. Соллогуба, кровавым пятном легла его смерть.

"Роковое совершилось, - писал уже биограф Лермонтова П. А. Висковатов, - Он пал под гнетом обыденной силы, ополчившейся на него, пал от руки обыденного человека, воплотившего собою ничтожество времени, со всеми его бледными качествами и жалкими недостатками".

Дело все в том, что "обыденный человек" воплотил именно ничтожество времени, уточним: времени пошлости.

Николай Соломонович Мартынов сопровождал в приятельстве всю жизнь нашего поэта, во всяком случае, начиная с юнкерского училища и даже с первых литературных опытов в рукописном училищном журнале. Сам Лермонтов определил тип такого приятельства и характер таких отношений в своем "Герое нашего времени" применительно к отношениям Печорина и Грушницкого: "Я его понял, и он за это меня не любит, хотя наружно мы в самых дружеских отношениях. Я его также не люблю". И прогнозировал: "Я чувствую, что мы когда-нибудь столкнемся на узкой дорожке, и одному из нас не сдобровать".

Видимо, именно в таком дружестве и пребывали постоянно Лермонтов и Мартынов. Конечно, Мартынов не Грушницкий ни по возрасту, ни в биографии, но и тот и другой покрывают тип обыденного человека, пошлость которого и проявляется в желании сыграть в необыденность и которая, конечно же, способна приводить в ярость поэта - друга, чья необычность располагается на уровне гениальности.

Поэт изливал яд своих насмешек и карикатур на приятеля Мартынова с тем большим личным раздражением и ожесточением, что Мартынов являл карикатуру на самого Лермонтова: в претензиях на необычность и первенствование, в притязаниях на избранничество и исключительность, даже и в своих литературных занятиях с кавказской лермонтовской "тематикой". То есть карикатуру, искажавшую самого поэта, покушавшуюся на самое в нем сокровенное. Может быть, тем самым помогавшую избавляться от демонизма.

стр. 9


--------------------------------------------------------------------------------

Конечно, Лермонтов не хотел никакой дуэли, тем более кровопролития, и ни в коем случае сам стрелять не собирался. Скорее он предпочел бы ей огонь словесных пикировок и насмешек, в том числе обращенных на него самого и на которые, как рассказывают, стремился вызывать своих противников.

Но он просто не мог не реагировать на пошлость самым саркастическим образом, и здесь был беспощаден. В свою очередь пошлость, сознавая здесь свое бессилие, просила о снисхождении, чуть ли не о пощаде ("Г. Лермонтов, я много раз просил Вас воздерживаться от шуток на мой счет, по крайней мере, в присутствии женщин". Это слова Мартынова, по свидетельству А. П. Шан-Гирея, многими подтвержденные), прежде чем ответила ненавистью, потребовавшей крови, и здесь-то тоже была беспощадна. Друзья, как оказалось, были в сути смертельными врагами. Просто пошлость, как мировое явление и зло стремительно накатившегося буржуазного мира, скукожилась и проявилась не только, скажем, в гоголевском литературном майоре Ковалеве, но и в реальном отставном майоре Мартынове. И если Пушкина погубил, по сути, космополитический заговор, то Лермонтова уничтожила именно российская пошлость.

Надо признаться, что не случайно же возникло, закрепляясь к 30-м годам XIX века во все более негативном значении в русской жизни и в русской литературе, это чисто русское слово "пошлость", смысл которого не передаваем никакими синонимами и которое не переводимо ни на какие языки.

"Становится страшно за Россию, - записал в своем дневнике 31 июля 1841 года Юрий Федорович Самарин, - при мысли, что не слепой случай, а какой-то приговор судьбы поражает ее в лучших из ее сыновей, в ее поэтах. За что такая напасть.... И что выкупают эти невинные жертвы... Да, смерть Лермонтова поражает незаменимой утратой целое поколение. Это не частный случай, но общее горе, гнев Божий, говоря языком Писания, и, как некогда, при казнях свыше, посылаемых небом, народ посыпал себя пеплом и долго молился в храмах, так мы теперь должны не быть безвинными и не просто сожалеть и плакать, но углубиться внутрь и строго допросить себя".

Кажется, уже наше время помогает особенно отчетливо уяснить всю эту сторону дела и вновь и вновь строго допросить себя. Ведь предшествующая эпоха была какой угодно: героической и жестокой, трагичной и мужественной, пафосной и лицемерной и часто лицемерной в самой пафосности. Но никто не решится сказать, что она была пошлой. Пошлость, во всяком случае, ютилась где-то на задворках. Как сказал, хотя и по другому поводу, другой поэт: "Недуг не нов, но сила вся в размере". Сейчас она, как непременное условие и неизменная примета внедряющегося со страшной силой буржуазного мира, царствует и распространяет влияние того, что теперь почти официально называют "светской жизнью", на прочие слои общества, особенно на массовую культуру.

Она выбрасывает из молодежных чтений роман "Как закалялась сталь" Николая Островского, которого на Западе, по мнению Андре Жида, причислили бы к лику святых, и набрасывается на "Тихий Дон" Михаила Шолохова, она спускает целую стаю литературных шакалов на Александра Солженицына и опускает талантливую певицу, расплачиваясь с ней кличкой "Примадонна", она поднимает тучи фабричных звезд и, окрашиваясь в желто-голубые тона, сладострастно копается в куче гомиков и комиков. Наша российская пошлость не считает нужным прикрываться этикетно даже соблюдением каких-то внешних пристойностей, как это принято в "цивилизованных" странах.

стр. 10


--------------------------------------------------------------------------------

Она стремится изъять все говорящее об ином трагическом и героическом времени, разрешая лишь пару ритуально-мемориальных напоминаний в год. Да что там героически-трагичное, она стремится изъять все сколько-нибудь человеческое. А это у нас прежде всего русская литература. "Вообще, мы просто любим русскую литературу по инерции, так любим слепо, а она столько много всего наворотила". Все это говорит современный образованный русский писатель. Кстати, "наворотившие" тоже названы: Горький, Чехов, Достоевский, Толстой.

Когда-то Мережковский писал о грядущем хаме. Теперь можно говорить о хаме пришедшем. Правда, пришедшем не совсем с той стороны. Невольно вспоминаешь слова Тютчева: "Но на то и интеллигенция, чтобы развращать инстинкт (народа. - Н. С. )".

Сейчас период первоначального накопления пошлости завершается, и скоро, кажется, все мы станем свидетелями, да и участниками, окончательной ее победы.

И что же здесь Лермонтов? "Последнее мое впечатление от театра, - делится Николай Бурляев, - связано с постановкой Юрия Еремина "Из пламени (у Лермонтова - "Из пламя". - Н. С.) и света рожденное слово" о Лермонтове. Ушел после этого спектакля расстроенный. Помню, когда Мартынов убил омерзительного похотливого Лермонтова, то зал облегченно вздохнул и потом букеты цветов дарили ему".

Естественно, что рано или поздно Лермонтов должен обратиться к тому, кто страдал по-настоящему и уж, конечно, без тени пошлости, в чьих сказках, может быть не без запальчивости, находил поэзии больше, чем во всей французской словесности, в ком провидел родную душу. "Чуть лишь он коснется народа, - сказал Достоевский, - тут он светел и ясен. Он любит русского солдата, казака, он чтит народ... остался бы Лермонтов жить и мы бы имели великого поэта, тоже признавшего правду народную, а может быть и истинного печальника горя народного. Но это имя досталось Некрасову".

Итак, в Лермонтове готовился тот, кто должен был, по словам даже Николая I, заменить Пушкина, великий живописец русского быта, по убеждению Гоголя, истинный печальник народа, по мнению Достоевского, и в ком была сломлена, по словам В. Розанова, самая крона русской литературы, а не ее боковые сучья, ибо и Гоголь, и Достоевский, и Толстой, и Некрасов, все-таки по отношению к Лермонтову, как и к Пушкину, пусть могучие, но все-таки боковые сучья. А еще тот, кто уже прорывался в космос и умел сурово и благодатно говорить с Богом.

Именно в этом ряду стоит одно из самых великих произведений русской поэзии "Выхожу один я на дорогу...". К сожалению, русская музыка, как и в случае с другим мощным поэтическим откровением Пушкина "Я помню чудное мгновенье", отделалась романсами: конечно, прелестными. Тем закрепляя их в разряде собственно любовной лирики: еще академик А. И. Белецкий возражал против помещения стихов "Я помню чудное мгновенье" в составе стихов любовных. Да еще и прикрепляя к реальным лицам, скажем, у Пушкина - к Анне Петровне Керн. А потом мы удивляемся расхождению художественного образа с реальным прототипом. Между тем сам "прототип" у Пушкина иной. Это многолетне подготовленный (ситуация с Керн дала лишь эмоциональный толчок) образ Мадонны (можно уточнить - Сикстинской Мадонны), прямо навеянный поэту Жуковскому художником Рафаэлем и в свою очередь переданный поэтом Жуковским поэту Пушкину целой группой образов, вплоть до цитат: "Гений чистой красоты".

И если продлить, пусть могущие показаться произвольными, музыкальные сравнения, то "Я помню чудное мгновенье" можно сравнить с трехчаст-

стр. 11


--------------------------------------------------------------------------------

ной бетховенской сонатой, а "Выхожу один я на дорогу" уподобить "Реквиему" Моцарта.

Вот в каком ряду располагается их возможная музыкальная адекватность.

Именно обращение к высшему началу прямо продиктовало обоим поэтам, казалось бы, в небольших стихотворениях единые и единственные в данном случае "ключевые" слова: "чудное" - "чудно", "небесные" - "в небесах", "божество" - "Богу".

В то же время у Лермонтова, не говоря уже о Пушкине, это отнюдь не отлетающая от земли молитва, обращенная к Богу, и Константин Леонтьев в свое время напрасно посетовал: "Что же касается стихов "Выхожу один я на дорогу...", надо изменить лишь одну строку (и, мне кажется, он сам изменил бы ее со временем, если был бы жив).

Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,
Мне про Бога (вместо про любовь. - Н. С.) сладкий
голос пел".
Но такое изменение лишь одной строки вступило бы в противоречие и со смыслом всего стихотворения, представшего (в идеале) как разрешенное противостояние земного и небесного, чувственного и духовного, жизни и смерти, смерти и бессмертия, а строка о любви в данном случае, подчиняясь общему контексту этого стихотворения, конечно, имеет в виду любовь в самом обширном смысле, в том, который другой великий русский поэт определил словами: "Шел Господь пытать людей в любови".

А Господь и в любови много пытал нашего поэта. Но - неожиданно - в поэзии любви, в отличие от Пушкина, прежде всего сосредоточенного на своем чувстве во всем его богатстве, разнообразии и самодостаточности, Лермонтов в гораздо большей мере внимателен к ней - часто тоже испытуемой.

Как известно, литературоведы и биографы Пушкина прямо с ног сбились в поисках его скрытой, зашифрованной, потаенной и якобы единственной любви: скажем прямо, - в этом качестве просто не существующей.

С Лермонтовым гораздо проще. Даже при довольно многих увлечениях все или почти все "прототипы" гораздо узнаваемее. А прежде всего узнаваема Варенька Лопухина по особому к ней отношению, действительно единственному и почти не скрываемому.

Важно, однако, что эта единственность вызвала в поэзии, а вызвала она тоже единственные в своем роде благословляющие стихи, любовно-молитвенные стихи, так и названные "Молитва". Это не как будто бы подобные и тоже благословляющие пушкинские стихи:

Я Вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я Вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.
Но сопровождающее "Как дай вам Бог любимой быть другим" здесь не более чем полужитейский оборот. А дивные Мадонны Пушкина, им же и привитые русской литературе, располагаются все-таки вне глубинного народного миросозерцания, связанного с иконной Богородицей, как у Лермонтова:

Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
Пред твоим образом, ярким сиянием,
Не о спасении, не перед битвою,
Не с благодарностью иль покаянием,
стр. 12


--------------------------------------------------------------------------------
Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в свете безродного;
Но я вручить хочу деву невинную
Теплой заступнице мира холодного.
Лермонтов обратился к особо почитаемому в русском народном сознании образу (в прямом и переносном смысле) Богородицы, Матери Божией, заступницы, найдя здесь удивительное, действительно только к матери могущее быть приложенным слово: "теплой заступнице".

И стихотворение "Валерик", которое, по мнению критики, впервые выразило особый русский взгляд на войну, так углубленный Львом Толстым, тоже явилось в виде послания к Вареньке Лопухиной, да не просто ей посвященного, а в плотном контексте воспоминания о личных отношениях. А стихотворение "Ребенку", по мнению Висковатова, на наш взгляд бесспорному, тоже обращено к дитяте Вареньки Лопухиной (Бахметевой) и тоже воззвало к молитве. Иначе говоря, у Лермонтова есть многочисленные образы любовных отношений, горьких и радостных, ревнивых и раздраженных, добрых и ироничных.

И только один образ, стоящий совсем в другом ряду абсолютных ценностей, подобных тем, о которых сам поэт сказал:

Люблю отчизну я, но странною любовью!
Не победит ее рассудок мой.
Владимир Соловьев недоумевал по поводу того, что такую любовь Лермонтов почему-то называет "странной". А потому и называет странной, что при всей неопределенности никаким другим определениям она не поддается, существует необъяснимо, помимо логики и вопреки доводам "рассудка".

Но здесь-то и коренится подлинная любовь к Отечеству, настоящий, органический патриотизм, а не предрассудки патриотизма, о которых говорил еще Добролюбов как раз в связи с Лермонтовым. Недаром по поводу "Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова" В. Г. Белинский писал о кровном родстве духа поэта с народным духом. Все это вновь и вновь заставляет возвращаться (в последний раз это сделал М. Д. Эльзон) к одному из самых известных приписываемых Лермонтову стихотворений:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
Как известно, автографа этого стихотворения нет. Что ж - бывает. Но за тридцать с лишним лет не появилось и никаких свидетельств о какой-либо изустной информации: это о лермонтовском-то стихотворении такой степени политического радикализма. Нет и ни одного списка, кроме того, на который ссылается П. И. Бартенев, с чьей подачи и стало известно в 1873 году стихотворение, и который тоже якобы утерян.

стр. 13


--------------------------------------------------------------------------------

Кстати сказать, речь в стихотворении о желании укрыться за "стеной Кавказа" в то время, как Лермонтов ехал служить на Северный Кавказ, т. е. строго говоря, не доезжая до его стены. Наконец, главное - это противоречит всей системе взглядов Лермонтова, все более укреплявшегося в своем русофильстве, которого даже называют русоманом и который пишет (вот здесь-то автограф как раз сохранился): "У России нет прошедшего: она вся в настоящем и будущем.

Сказывается сказка: Еруслан Лазаревич сидел сиднем 20 лет и спал крепко, но на 21 году проснулся от тяжелого сна - встал и пошел... и встретил он тридцать семь королей и 70 богатырей и побил их и сел над ними царствовать... Такова Россия".

Посмотрим.


Отправить на принтер


Готовая ссылка для списка литературы

Н. Н. СКАТОВ, ВСЕВЕДЕНЬЕ ПРОРОКА: К 190-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА // Москва: Портал "О литературе", LITERARY.RU. Дата обновления: 14 февраля 2008. URL: http://literary.ru/literary.ru/readme.php?subaction=showfull&id=1202990659&archive= (дата обращения: 15.10.2018).

По ГОСТу РФ (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка"):


Ваши комментарии